Сто видов на оливу

Статья к проекту, совместному с Ириной Корсаковой

Чем крупнее становишься, Тем труднее размениваться, Тем легче говорить: Сдачи не надо.

1

Поселок Мангакто на острове Сахалин. Морские летчики играют в футбол. Сын одного из них, четырехлетний Сережа, уходит на сопки по грибы. Один. Его уход остается незамеченным. На сопках цветет багульник. Зачарованный гибельной красотой, мальчик идет все дальше и дальше, пока, одурманенный, не засыпает под цветущим кустом. Полк морских летчиков прочесывает сопки. Уже глубокой ночью спящего Сережу чудом обнаруживают. «Мама, посмотри, что я нашел!» — грибы в узелке, сделанном из носового платка. Полный узелок.

Можно, скажу красиво? Той ночью Сергей Максютин проснулся художником. Можно, еще красивей? Он до сих пор спит под кустом цветущего багульника, прижимая к груди драгоценную добычу. Заколдованный мальчик.

Самому С.М. (См. Смотри. Человек, который смотрит) больше нравится другая история (предыстория). Он даже записал ее и поместил в буклет своей персональной выставки (ЦДХ, январь 1997). Хотя писательство ему глубоко чуждо. Для него даже на электронное письмо ответить — мученье. Но записал, не поленился:

«ДЕРЕВО

Это было на Сахалине зимой. В большой яме недалеко от дома росло одинокое дерево. Даже не в яме, а в каком-то углублении в земле. В конце осени оно превратилось в водоем, ровно посередине которого странно торчало дерево. А зимой появился лед — прочный у берега и все тончавший до узкой полыньи, окольцевавшей ствол. Целью нашей детской игры было достичь дерева или хотя бы подойти к нему как можно ближе (все тоньше лед и все ближе заветная, необъяснимая цель). Я подобрался ближе всех — что-то тянуло меня, как тянет с высоты вниз (может быть, полечу?) И, конечно, я провалился в эту глубокую ледяную яму. Я выбрался сам... Желание подойти к дереву было тогда таким сильным, что теперь, вспоминая, мне кажется, я мог бы пойти прямо по воде».

— Сколько тебе тогда было лет?

— Пять, я думаю. Не больше пяти.

— А когда ты понял, что ты художник?

— Думаю, что я родился художником! Родился, чтобы писать. Живопись — мой способ существования в этом мире. Когда пытался уйти в сторону, жизнь меня сразу наказывала. А возвращался — и все вставало на свои места. Я живописец, мне это дано. И знаю, что дано — много.

2

— Ты родился художником. А когда взял в руки кисть?

— В шесть лет. Моя учительница, Елена Николаевна Володина, была ученицей Голубкиной. А та училась у Родена.

— Так ты правнук Родена?

— Потом — архитектурный институт, армия.

— А потом — свободный художник?

— Да. Причем до тридцати трех лет я считал себя гением, будучи серой посредственностью. А в тридцать три понял, что я не гений. И стал делать хорошие вещи! Я понял, что я — плотник. И это меня освободило. Это дало мне право на поиск и ошибку. Право никому — и прежде всего самому себе — ничего не доказывать. Просто делать хорошие вещи, просто стараться сделать их как можно лучше.

«И увидел Бог, что это хорошо...» У С.М. есть любимая присказка. Она могла бы стать его девизом. Надписью на щите. Я слышала от него эту присказку очень часто, и всякий раз она, как птица из клетки, вырывалась из самой глубины его души. Сама, бывало, произносила ее, но каждый раз ловила себя на том, что копирую максютинский мотив. Его внутренний жест.

Вот эта присказка, большими золотыми буквами: «ХОРОШО-ТО КАК, ГОСПОДИ!»

3

— А что лучше всего?

— Не знаю... Облака. Вода и облака.

Холсты, стоящие у стены мастерской, поворачиваются ко мне лицом. И опрокидывают меня на спину: на них — небо! Теряю дар речи. Начинаю понимать, что речь — дар данайцев, а подлинный дар — забыть все слова, почувствовать, что самое чудесное из чудес света — свет, и раствориться в нем. Потом, через пару месяцев, это впечатление станет стишком:

На заливном лугу лежать (лебеда, Леда) на берегу лета, озера на берегу, не валять дурака, трудиться во все лопатки: полоть летучие грядки, окучивать облака.

А сейчас, в мастерской, оба молчим, любуемся райским опереньем облаков, боимся пошевелиться, и время тоже — боится, идет на цыпочках... Хорошо-то как, господи!

— А ничего, случилось! — говорит С.М. — Я сам их давно не видел. Вот это — средиземноморские облака. Я видел их в Ницце. Только там бывают такие.

— Облака всегда соглашаются позировать?

— Не всегда. Поэтому я сделал несколько тысяч фотографий облаков.

4

— Ты такой труженик. Что помогает восстанавливаться?

— Любимые люди... баня... Но главное — природа. Природа для меня — сесть и замереть. Раствориться. Байдарки, костры, песни под гитару — не для меня. Я сажусь с удочкой — и замираю. Меня нет. И живность разная сразу появляется вокруг. Не я верчусь вокруг мира — мир вокруг меня течет. Время течет, вода течет, облака текут. Я неподвижен. Ухожу в тишину, как в скит. И возвращаюсь обогащенным. Я солнцезависимый человек, работаю на солнечных батарейках. Где-то читал, что в нашей полосе всего 40–45 солнечных дней в году. Представляешь, какой ужас? Зато как же дорог каждый солнечный день!

И природа отвечает С.М. взаимностью. Она позирует ему обнаженной, подпускает к себе художника близко-близко. Слушается. И тоже замирает, чтобы дать себя рассмотреть: см. дивный пейзаж «Пять часов» — то ли файф о’клок, миг между днем и вечером, то ли пять долгих часов покоя, утешения тишиной. Которая тоже позирует художнику. Его холст «Тишина» — портрет тишины, а женщина, сидящая в углу, — всего лишь ее хранительница. Или она нужна для масштаба, чтобы обозначить, как велика тишина? Женщина что-то делает, что — не разглядеть, да и незачем разглядывать, потому что ее главное занятие — молчание.

— Что для тебя пейзаж?

— Автопортрет состояния.

— Автопортрет Бога?

— Не вздумай такое писать!

Но я написала. Стихами. Стихами же все можно!

Тихой реки гладь, веток плакучий свет... Пишешь пейзаж — глядь! — выходит автопортрет Бога.

— Ты ищешь себя или Бога?

— Так это же одно и то же!

5

— А портреты?

— В портретах мне важнее всего внутреннее состояние. Я плохо запоминаю лица людей. Но всегда чувствую волну, которая идет от человека, — волну его внутреннего состояния. Могу забыть лицо, но сразу узнаю волну. Она редко меняется. И строю композицию портрета так, чтобы от холста шла волна — волна радости, грусти, нежности...

Природа позирует С.М. Ню. Люди же на его портретах, даже обнаженные, закутаны в свое свеченье, погружены в свою тайну, недвижимы как неживые (см. максютинскую Троицу, не случайно называющуюся не «Трое», а — «Три»), их взгляд невозможно поймать, как взгляд стрекозы (стрекоза напросилась сама — я пишу, лежа в траве, стрекоза сидит на раскрытом альбоме). От них не добьешься ни слова. Но как красноречиво их молчание! «Да не будет слово твое праздно, да не будет молчание твое бессловесно», как сказал древний мудрец.

6

— А ширмы?

— Так, повеселился...

Ну вот, даже обидно! — Ведь именно ширмы нас познакомили. С.М. прочел мою книжку, узнал у общего знакомого мой телефон (спасибо стихам! — каких чудесных людей приглашают они в мою жизнь! Иногда мне кажется, что только затем я и пишу. Во всяком случае, только затем — печатаю) и предложил мне проект — книга в ширмах. И я позировала: два часа не отрываясь глядела в окно мастерской, впервые в жизни посмотрев снегопад от начала до конца. И я писала стихи на ширмах, поверх живописи и на зеркалах, заново узнавая, что это такое — писать. Из дневника:

«Пишу стихи на максютинских ширмах: стоя, сидя, стоя на коленях, сидя на полу в пыли. Без права на описку. Даже там, где прочесть все равно нельзя, — в темных местах. Труднее всего писать по маслу, легче всего — по зеркалу. Если, конечно, не смотреть на отражение пишущей руки, тем более — не встречаться с собой глазами. Левая рука, в которой линейка, устает больше, чем правая, в которой маркер. Из книги — обратно в рукопись. Как в пену. Как в музыку. И чем каллиграфичней пишу, тем вернее написанное становится орнаментом. Почерк — голосом. Ширма — книгой. Написанной для того, кто прочтет ее одним взглядом. И сотрет одним движением ресниц. — Урок письма, урок смирения, который я запомню на всю жизнь».

Ширма: скрывая, дразнит. Что там мелькнет, что на мгновение высунется? Но как спрятаться за ширмой, если на ней — твоя нагота в полный рост? Разве что встав перед ней, заслонив ее собой. А что за ней? Нет, С.М., ты не просто повеселился, делая своими руками (плотник!) ширмы и покрывая их живописью (ширмописью?), — ты сказал что-то очень важное об игре видимого и скрытого, явного и тайного, о том, как они подменяют друг друга, сбивая нас с толку, — что это, еще тело или уже душа? Может быть, все, что делает С.М., — об этом? И тогда каким органичным представляется его следующий шаг — роспись храма.

7

— Год назад у меня вдруг возникло убеждение: теперь я могу расписывать храм. Вскоре мне позвонили и заказали роспись. Вот уже год как я занимаюсь только храмом. Это не творчество. Творчество — самопроявление, а иконопись — отказ от себя как от творца. Это не живопись даже, ты не красками пишешь. И этот опыт смирения был мне абсолютно необходим. Чувствую — я сейчас новый.

Смотри, кстати, какую книжку нашел. Вернее, какая книжка меня нашла. Митрополит Трифон, в миру Туркестанов, акафист «Слава Богу за все». Послушай:

«Наитием Святого Духа Ты озаряешь мысль художников, поэтов, гениев науки. Силой Сверхсознания они пророчески постигают законы Твои, раскрывая нам бездну творческой премудрости Твоей. Их дела невольно говорят о Тебе: о, как Ты велик в Своих созданиях, о, как Ты велик в человеке. Слава Тебе, явившему непостижимую силу в законах вселенной. Слава Тебе, вся природа полна законов Твоего бытия. Слава Тебе за все открытое нам по благости Твоей. Слава Тебе за то, что Ты сокрыл по мудрости Твоей. Слава Тебе за гениальность человеческого ума. Слава Тебе за животворящую силу труда. Слава Тебе за огненные языки вдохновения. Слава Тебе, Боже, во веки».

— Хорошо-то как, Господи!