Несколько вопросов о существовании и сосуществовании

Юрий Клиричевский беседует с Сергеем Максютиным. Текст расшифрован с предоставленных страниц публикации.

— Вам не кажется, что Вы — келейный художник?

— Нет, не кажется.

— Я слышал, что Вы часто говорите о себе в терминах традиционного искусства, но таким образом за пределами Вашего внимания и активности остается то, что называется сейчас «актуальным искусством», то есть то, что во многом совпадает с понятием «современное искусство».

— Я не знаю, как понимать термин «актуальное искусство». Мне кажется, полочка с этим словосочетанием и мое понимание различаются. О себе я, естественно, думаю, что мое искусство актуально... Что же касается остальных, то у меня нет разделения или ревности, абсолютного отрицания или приятия различных форм выражения, направлений и стилистик. Мне интересен малоизвестный вологодский художник и меня очень впечатляет Кристо, упаковывающий Рейхстаг в Берлине.

— Можно ли сказать, что у Вас есть какие-то определенные интересы в том современном искусстве, которое Вам не вполне близко?

— Мне интересно то, что мне интересно. Работают и другие, действительно не попадающие в поле моих интересов, — и очень хорошо, что работают. Многие работы я воспринимаю, вероятно, в иных категориях, чем они производились автором, но то, что я чувствую определенно, — это силу и напряжение, если они есть. Я действительно не ассоциирую себя с этим искусством, мое отношение к нему, наверное, можно назвать потребительским.

— Не кажется ли Вам, что современное искусство, в нынешнем его понимании изменило ситуацию по сравнению с началом 1980-х годов таким образом, что художники вашего круга оказались по меньшей мере на вторых ролях в российской художественной ситуации?

— Исторически это произошло именно так. А раз произошло исторически, наверное, в этом есть историческая справедливость. Многие из моих товарищей переживают это как потерю. Иногда потерю авторитета, а нередко и потерю себя.

— Склонны ли Вы видеть искусство во всем, что называет себя «произведениями искусства»?

— Не каждое движение можно назвать искусством. То, что мне ближе, — это не анализ, а синтез. В синтезе есть что-то созидательное, а анализ — это разрушение. Можно поймать птичку и анатомировать ее. Потом красиво разложить и сделать объект, и ввести в него тексты... Но это — разрушение смысла птички. Вроде бы вещественное все на месте, но что-то потерялось в этом разложении и в этом анализе.

— А синтез?

— Сначала нужно птичку собрать и потом смочь в нее что-то вдохнуть. И тогда она — летит и поет.

— Вы разделяете свое отношение к традиционному и современному искусству?

— Если говорить именно об отношении, то не разделяю. Равно в том и другом я могу почувствовать свое, то, что связано с синтезом, с созиданием. Просто относительно современного искусства гораздо легче сказать, что во многих его проявлениях анализ целиком исчерпывает его, — и мне ничего не достается.

— Как бы то ни было, ваши птички порхают в воздухе, насыщенном постмодернизмом. Если художник вашего склада каким-либо образом приближается к поверхности художественной жизни или вдруг появляется на ней, его неизменно опутывают и укутывают контекстами и рефлексиями. Для одних эта среда более вязкая, для других более воздушная, мало для кого она питательна по существу, но многие ею пользуются для того, чтобы сообщить обществу о своей актуальности.

— Я дышу тем воздухом, который есть. Мое внутреннее чувство в связи с постмодернизмом раньше как-то соотносило его с Экклесиастом — я соглашаюсь с тем, что ничто не ново... Но поиск нового представляется мне игрой, а игра мне не близка, как, впрочем, и ирония и повышенный пафос. Мне кажется, что бульон постмодернизма варится на пластмассовой основе.

Я не верю в абсолютные подобия, в абсолютные аналогии ощущений и отношений. Моя дочь — это не я и не моя жена. Также и отдельное произведение, появляясь из составляющих, несет в себе нечто свое. Даже независимо от того, близко оно мне или нет, хорошее оно или плохое. Пластмассовые подобия, которые я должен был бы увидеть сквозь призму постмодернистских теорий, или пластмассовые же модификации я воспринять не могу. В конечном счете и дышать этим воздухом я не хочу.